Людей моего поколения нельзя назвать «военным поколением». Мы — послевоенные, мы «бумеры», как с некоторых пор принято нас называть.
Мы родились после войны, но война была на, казалось тогда, опасно коротком расстоянии от нас. Она саднила, свербила и чесалась. Она отзывалась мучительной изжогой. Она отравляла воздух вокруг нас запахом гари и покрывала все вокруг слоями жирной копоти. Она напоминала о себе повсюду — трофейными вещами и вещичками в наших скудных жилищах, фуражками без кокард и шинелями без погон, пылящимися в сундуках, в сараях и на чердаках. Зачем? Бог их знает.
Для нас же этот болезненный след принимал форму специфических наших послевоенных игр и игрушек — полевых биноклей без стекол, отцовских офицерских планшетов, латунных пуговиц со звездами, противогазных брезентовых сумок или самих противогазов, напялив которые мы играли в водолазов — до космонавтики было еще далеко.
Но громче и пронзительнее всего война напоминала нам о себе страшным обилием увечных людей вокруг нас. На улице, в транспорте, на вокзалах и магазинах, во дворах, в коммунальных квартирах, у кого-то — непосредственно в семьях. Отец меня, маленького, водил в баню. Вот где я насмотрелся на всю оставшуюся жизнь.
Мой отец был на фронте с первого до последнего дня войны. И никогда ничего про войну не рассказывал, как я ни приставал к нему. «Ничего интересного», — лаконично говорил он, заметно мрачнея лицом. У меня осталось несколько фронтовых фотографий, несколько его писем маме, вырезка из газеты (вырезала мама), где его фамилия значилась в длинном списке награжденных медалью «За боевые заслуги», фамилия была подчеркнута красным карандашом. И все. «Ленинградский фронт» — это все, что я знаю.
Слово «война» было страшным. Настолько страшным, что это слово старались не произносить в самом его роковом значении. Слово «война» чаще всего употреблялось в календарно-историческом контексте — «это было еще до войны».
О том, что война, любая война — это прежде всего смерть, боль, страх, уродство, голод, бездомность, не надо было говорить и напоминать. Это понимание было практически общим.
А о том, что война — это геройство, доблесть и жертвенность, говорили и писали много. Особенно в газетах и по радио.
Для меня, послевоенного мальчика, это слово до сих пор отзывается парализующим ужасом и смертной тоской.
Я твердо знаю, — и никто не собьет меня разговорами о том, что бывают войны справедливые, — я твердо знаю, что любая война прежде всего аморальна и физически безобразна.
Войны не должно быть! Войны не должно быть! Войны не должно быть!
Лев Рубинштейн, публицист
Мы родились после войны, но война была на, казалось тогда, опасно коротком расстоянии от нас. Она саднила, свербила и чесалась. Она отзывалась мучительной изжогой. Она отравляла воздух вокруг нас запахом гари и покрывала все вокруг слоями жирной копоти. Она напоминала о себе повсюду — трофейными вещами и вещичками в наших скудных жилищах, фуражками без кокард и шинелями без погон, пылящимися в сундуках, в сараях и на чердаках. Зачем? Бог их знает.
Для нас же этот болезненный след принимал форму специфических наших послевоенных игр и игрушек — полевых биноклей без стекол, отцовских офицерских планшетов, латунных пуговиц со звездами, противогазных брезентовых сумок или самих противогазов, напялив которые мы играли в водолазов — до космонавтики было еще далеко.
Но громче и пронзительнее всего война напоминала нам о себе страшным обилием увечных людей вокруг нас. На улице, в транспорте, на вокзалах и магазинах, во дворах, в коммунальных квартирах, у кого-то — непосредственно в семьях. Отец меня, маленького, водил в баню. Вот где я насмотрелся на всю оставшуюся жизнь.
Мой отец был на фронте с первого до последнего дня войны. И никогда ничего про войну не рассказывал, как я ни приставал к нему. «Ничего интересного», — лаконично говорил он, заметно мрачнея лицом. У меня осталось несколько фронтовых фотографий, несколько его писем маме, вырезка из газеты (вырезала мама), где его фамилия значилась в длинном списке награжденных медалью «За боевые заслуги», фамилия была подчеркнута красным карандашом. И все. «Ленинградский фронт» — это все, что я знаю.
Слово «война» было страшным. Настолько страшным, что это слово старались не произносить в самом его роковом значении. Слово «война» чаще всего употреблялось в календарно-историческом контексте — «это было еще до войны».
О том, что война, любая война — это прежде всего смерть, боль, страх, уродство, голод, бездомность, не надо было говорить и напоминать. Это понимание было практически общим.
А о том, что война — это геройство, доблесть и жертвенность, говорили и писали много. Особенно в газетах и по радио.
Для меня, послевоенного мальчика, это слово до сих пор отзывается парализующим ужасом и смертной тоской.
Я твердо знаю, — и никто не собьет меня разговорами о том, что бывают войны справедливые, — я твердо знаю, что любая война прежде всего аморальна и физически безобразна.
Войны не должно быть! Войны не должно быть! Войны не должно быть!
Лев Рубинштейн, публицист